ПРЕД.

Окленд, Город Парусов: крупнейший мегаполис Новой Зеландии

СЛЕД.

Заказ трансфера из аэропорта Окленда


В. Беэкман. На затылке земного шара

17 Сентября 2009


Земля длинного белого облака

Выходя из самолета, прилетевшего из Нанди в Окленд, житель умеренного пояса чувст­вует себя почти как дома. На памяти еще тропическая жара Фиджи, а здесь тебя встречает прохладный вечер и сеет знакомый грибной дождик. Этого вполне доста­точно, чтобы вздохнуть полной грудью и почувствовать радость. Тропики - это, конечно, здорово, но со вре­менем они начинают действовать изнуряюще.

Оказывается, Окленд, находящийся в северной части Новой Зеландии, самый теплый город на этой вытяну­той земле, максимальная средняя температура воздуха здесь 18.°С и минимальная 12.°С, так что колебания не очень велики. Правда, иногда в особенно прохладные июльские ночи ртутный столбик падает на целых два градуса ниже нуля. Острова обложены огромным и теп­лым, словно грелка, океаном, над ними дождливое небо, как утверждают статистики, дождь идет в Окленде це­лых 186 дней в году.

Вдобавок к треволнениям прибытия еще одно обстоя­тельство пощекотало мне нервы. Большую часть тамо­женной декларации составляет мучительно подробный опрос относительно растительных и животных продук­тов, снова приходится клятвенно заверять, что ты за последние три месяца ни в одной части света ни с какой живностью дела не имел.

Председатели колхозов из нашей группы для большей достоверности превращаются одним росчерком пера в «сельских экономистов», им теперь нечего бояться разо­блачения. А я с дрожью вспоминаю, что у меня в чемо­дане шкура кенгуру, которую мы так тщательно выби­рали в крошечном магазинчике сувениров миссис Фрэн­сис Никсон в Брисбене. Ей явно угрожает нешуточная опасность, потому что насчет шкур, дубленных или не­дубленых, имеется специальный вопрос. Их ввоз катего­рически воспрещен.

После некоторых колебаний рука выводит робкое «No». С анкетой в руке подхожу к таможенному чиновнику, напуская на лицо самое невинное выражение. Как раз то, которое больше всего вызывает подозрение. И в тот момент, когда я уже почти проскользнул мимо тамо­женника, он указывает своим безжалостным перстом именно на мой чемодан: пожалуйста, откройте. На сей раз случай ко мне не благосклонен.

Чувство в точности такое, как в школе, когда попа­даешься со шпаргалкой. Этого только не хватало! Инте­ресно, они акт тоже составят? Прощай, мой большой се­рый. Очень долго и нехотя вожусь с чемоданными зам­ками, и тут неожиданно приходит помощь. Гид бюро пу­тешествий фирмы Кука, маленькая энергичная Ольга в кожаной куртке ястребом налетает на таможенника и скороговоркой втолковывает ему, что он имеет дело с туристской группой, за которую полностью отвечает уважаемое бюро путешествий и которую ждет автобус. А за простой автобуса, как известно, нужно платить.

Сначала таможенник, защищая свой авторитет, пыта­ется возражать, но вскоре под напором Ольги его слу­жебное рвение ослабевает, и он машет рукой. Торопливо застегиваю замки чемодана и исчезаю, пока чиновник не передумал.

Возле автобуса нас уже поджидают активисты мест­ного отделения общества дружбы «Новая Зеландия - Советский Союз», они спрашивают руководителя груп­пы и торжественно вручают мне конверт. В нем содер­жится с чисто английской, немного чопорной корректно­стью отпечатанное послание, в котором общество дружбы приглашает нас к себе на завтра провести вечер и побе­седовать. В Австралии все это делалось устно, с похлопываньем по плечу и без титулов. Да ведь вспомнить, кто же были предки современных австралийцев!

Автобус проезжает по ночному городу. Едет и едет, огоньки мелькают тут и там, поворачиваем направо и налево, но ничего похожего на центр не видно. Отчего это так, становится ясно на следующее утро, когда мы начинаем осматривать город с горы Маунт-Иден. Куда ни бросишь взгляд, везде стелется бескрайний однооб­разный ковер низких домиков на одну семью.

Градо­строительным принципом здесь стало четверть акра (примерно 1000 м2) на семью, по мере того как земля в черте города дорожала, земельные участки сокращались до 600-800 м2. Протяженность Окленда с севера на юг 49 километров, а с востока на запад 32 километра. И только в самой середине на перешейке между Тихим океаном и Тасмановым морем город сужается до 800 метров, словно образуя муравьиную талию. Там же на­ходится и большая гавань Вайтемата. Чтобы не ездить кружным путем из южной части города на северное по­бережье залива, в 1959 году был построен мост длиной 1100 метров - модернизированный аналог сиднейского Портового моста.

Мост этот, безусловно, был необходим. Ведь уровень моторизованности Новой Зеландии (400 автомобилей на 1000 человек) один из самых высоких в мире, не говоря уже об Окленде, самом крупном городе страны. Вместе с пригородами здесь живет более 700 000 человек и на них приходится 350 000 автомобилей. Что означает тре­тье место в мире после Нью-Йорка и Чикаго.

Оклендский мост не такой симметричный, как сид­нейский, один его конец опущен гораздо ниже другого. Но у него есть свое преимущество: на сегодняшний день это единственный в мире крупный мост, который после завершения строительства сумели нарастить с обеих сторон на целую полосу.

Когда на мосту в мае 1959 года впервые открыли дви­жение, никто не мог предположить, что очень скоро он станет тесен для потока автомобилей. Дневная пропускная способность, составлявшая 37 500 ма­шин, казалась в ту пору грандиозной. А в 1963 году дви­жение на мосту достигло интенсивности, планируемой лишь на 1970 год, и это заставило всерьез задуматься. Проектировщики предложили своеобразное решение. По обеим сторонам моста они придумали пристроить по­лотно шириной в два ряда движения. На самом деле покоятся на опорах основного моста, а проезжая часть сливается в одно целое. Конечно, так было дешевле и проще, чем строить новый мост.

На торгах право, на выполнение этой работы завоевала японская фирма Исикавадзима-Хараима. Она изгото­вила на своих заводах детали моста, перевезла большие стальные коробки на танкерах, специально приспособ­ленных, в Окленд и на месте их смонтировала. Пропу­скная способность моста увеличилась до 91 000 машин в день - такая интенсивность движения по нынешним подсчетам должна наступить в 1984 году.

Сколько неприятностей в мире происходит из-за недостатка предусмотрительности. Например, когда новую дорогу или виадук строят теоретически доста­точными, но на практике их пропускная способность тут, же исчерпывается. Или, например, закладывают­ся в городе новые жилые массивы, коммуникации ко­торых, спроектированные на глазок, не способны обе­спечить нормальное кровообращение разрастающе­гося изо дня в день района. И с новыми очистными со­оружениями порой случается, что они вследствие не­ожиданных ливней или аварий сразу заполняются сточной водой и переливаются. И так далее. Как пра­вило, не хватает запаса мощности.

Обычно в таких случаях никто не бывает виноват. «Если бы знать заранее» и «кто бы мог подумать» - вот спасительные формулы. Такие вещи все при­выкли прощать.

И нам даже в голову не приходит, что это неизмен­но происходит из-за чьей-то профессиональной не­компетентности или уже знакомого нам примитив­ного меркантилизма, который в период проектирова­ния, а особенно во время защиты проектов, заставля­ет сознательно сокращать объем работ, стоимость объекта и замалчивать предстоящие трудности, чтобы проект наверняка прошел. Ну а там видно будет, мо­жет, потом за это придется отвечать уже совсем дру­гим людям.Дорогой ценой приходится расплачиваться за эта­кое несовершенство человеческого разума.

Громыхаем и мы по мосту с желтыми уличными фо­нарями. Но желтые они не от низкого напряжения. Но­вая Зеландия довольно туманный край, поэтому здесь не замедлили перенять опыт Лондона с его желтыми натриевыми лампами уличного освещения, поскольку желтый свет лучше всего пробивается сквозь туман­ную мглу.

В номере гостиницы несколько сыровато. На стене на­хожу включатель регулятора температуры, когда он на­чинает действовать наверху, под потолком, накаляются нагреватели с электрическими спиралями. Их рефлек­торы направлены вниз, на кровати. Центральное отоп­ление в этом городе редкость, для его установки нужно даже хлопотать об особом разрешении. Видимо, так ус­тановлено из соображений пожарной безопасности, по­скольку и Окленд согласно привычкам этой части света в основном деревянный город. У многих домов, как и в Австралии, вовсе нет дымовых труб, а необходимое тепло дают электрокамины.

С наступлением утра мы сразу отправляемся на Маунт-Иден, чтобы получить представление о новом городе. Гора эта, потухший вулкан, как, впрочем, и многие другие в окрестности, например, ставший символом Окленда Рангитото, либо другой поменьше с красивым названием One Tree Hill, или Гора с одним деревом. Рангитото, почти геометрический конус, виден над морем домов с любой мало-мальски высокой точки города, этот вулкан настолько молод, что его склоны еще не успели обрасти лесом. Рангитото, собственно, стоит на одноименном острове, рядом с самым узким перешейком Окленда, где почти на расстояние брошен­ного камня друг к другу подходят тихоокеанский залив Хаураки на востоке и залив Манукау Тасманова моря на западе.

Город вырос на холмистой земле. Местами она пере­ходит в прибрежные низины и тут же снова вздымается к середине перешейка. Как это свойственно здешним краям, кварталы и улицы зеленеют газонами, деревья­ми и кустами. По сравнению с Австралией зелень здесь более сочная. В Австралии деревья и кусты будто по­крыты синеватой пленкой окисла. В этом повинна хро­ническая засуха, неведомая на Новой Зеландии. Види­мо, по этой причине австралийские деревья и кустар­ники кажутся несколько суровыми и экзотическими, а пейзажи Новой Зеландии напоминают родную Европу. И формы рельефа здесь моложе, резче, выражены, не так стерты, как на древнем австралийском материке. К тому же в городах здесь растут преимущественно евро­пейские виды деревьев, эвкалипты встречаются очень редко.

В историческом центре города на вершине высокой горы стоит группа университетских зданий, наиболее примечателен из них Дом искусств, возведенный в два­дцатые годы - серая каменная громада, выполненная в псевдоготическом стиле, с высокой башней. Вокруг него весьма беспорядочно разбросаны дома, построен­ные в разных стилях и имеющие разное назначение. Перед четырехгранником библиотеки тянется наискосок часть хорошо сохранившейся крепостной стены. Она выше человеческого роста, сложена из колотого булыж­ника и снабжена амбразурами. Эту стену под названием баррикады Альберта сложили в 1848 году. В свое время она окружала военные бараки на вершине горы и слу­жила обороне английских солдат во время кровавых «маорийских войн».

Немного в стороне - старое деревянное правительст­венное здание 1856 года, где сейчас находится препода­вательский клуб или что-то в этом роде. Там профес­сора могут встретиться, выпить чашечку кофе и позав­тракать, а на верхнем этаже имеются комнаты для гос­тей. Многие деревья вокруг этого здания посажены в конце «диких времен», в бытность губернатором сэра Джорджа Грея, когда Окленд был столицей молодой ко­лонии. Произведенного в майоры Грея, после того, как он навел порядок в Аделаиде, королева в 1848 году на­значила губернатором Новой Зеландии, где отношения с маорийцами были к тому времени полностью запутаны. Но на этой путанице мы более подробно остановимся в дальнейшем.

Место в центре города университет получил по­тому, что в 1865 году столицу Новой Зеландии перене­сли в Уэллингтон, расположенный по отношению ко всей стране в самом центре, и здания на правительст­венном холме опустели. А когда в 1883 году настало время основывать университетский колледж в Окленде, то университету с удовольствием предоставили пустую­щие здания верховного суда, парламента и правитель­ственных апартаментов в центре города. На втором году существования Оклендского универ­ситета в нем насчитывалось 4 профессора и 50 студен­тов. Сейчас число студентов достигает десяти тысяч. В учебных программах особое внимание обращают на изу­чение этнологии тихоокеанского бассейна, археологии и языков, а также на изучение языков, литературы и ис­тории стран Азии. Ведь все они относятся к австралийскому региону и кажутся здесь более доступными, чем в Европе. В послевоенные десятилетия связи с Азией заметно расширились.

К настоящему времени в университете стало тесно. Кругом все застроено, пустуют лишь парки или крутые склоны гор, на которых могут удержаться разве что ве­ковые деревья, широко расставив свои крученые корни. Понимая ситуацию, власти планируют, строительство нового университета в северной части города возле Олбени. Видимо, это вполне обосновано, потому, что и сюда приезжают учиться со всей Океании.

Сейчас стало модно получать образование за грани­цей. В австралийских университетах встретишь мо­лодежь из развивающихся стран Африки и Азии, в Новой Зеландии увидишь как индийцев, так и поли­незийцев.

Иногда это бывает необходимо. На островах Райа-теа и Науру университетов нет и вряд ли в ближай­шие полстолетия появятся. Зато в Японии и Индии учебных заведений очень много. Можно предполо­жить, что приобретению высшего образования на чужбине в значительной степени препятствуют труд­ности адаптации и не в последнюю очередь языковый барьер. Отчего же происходит это явное стремление продолжать образование где-нибудь в другом месте даже в том случае, когда существуют все возможно­сти сделать это дома?

Не от того ли ощущения, что сегодняшний мир стал в несколько раз меньше по сравнению хотя бы с предвоенным миром, когда расстояния казались боль­шими и стены отчуждения выше? А может быть, и оттого, что люди неожиданно для себя открыли: все мы на этом земном шаре соседи и судьба соседа не может оставаться мне безразличной, потому, что в ней отражается моя собственная судьба, и если она не отражается сегодня, то наверняка отразится зав­тра.

Полученное за границей образование вовсе не обя­зательно должно быть на голову выше отечествен­ного, хотя оно может в чем-то отличаться. Зато со­вершенно очевидно то, что вживание в течение це­лого ряда лет в новую среду, в иной мир мыслей и склада ума сможет значительно развить и обога­тить личность. Наше соседство становится все теснее и ложные представления друг о друге таят в себе ра­стущую опасность возникновения конфликтов. Раз мы поняли это, следовательно, сделали шаг вперед.

На вершине пологого холма посреди пышной, как в Англии, зелени, покрывающей склоны, стоит громозд­кий каменный прямоугольник Военного музея. Но го­раздо существеннее военных экспонатов в этом музее этнографические собрания, которые занимают весь не­объятный нижний этаж. На первом месте маорийское прошлое, его дополняют древние культуры Океании и в меньшей степени Азии.

Главный маорийский зал вызывает странное ощуще­ние. Прямо из стен вырастают маорийские дома с крас­ными резными фронтонами. Начиная с общественных домов, называемых whare whakairo, в которых соби­рались на совет, устраивали на ночь гостей, и кончая амбарами, стоящими на столбах, с очень низкой прито­локой, как в игрушечных домиках. Странная пустая де­ревня под крышей музея.

Фронтоны домов украшены богатой резьбой. На пер­вый взгляд она кажется настолько разнообразной, что в ней не найти общих мотивов - так причудливо пере­плетаются изогнутые линии. Конек крыши обществен­ного дома, как правило, увенчивается резной человече­ской фигурой rananga, изображающей верховного вождя из славного прошлого какого-нибудь племени. При бо­лее внимательном рассмотрении глаз начинает понемно­гу различать повторяющиеся узоры. Говорят, что рез­ную работу маорийца нельзя считать законченной, если там отсутствует manaia - затейливая скульптура чело­века-птицы, изображенного только в профиль и с одним глазом, или taniwha страшилище-людоед, дракон ев­ропейских легенд, и наконец, marakihan гроза подводного царства, у него во рту язык, как труба, с помо­щью которого он затягивает каноэ.

На общем кирпично-красном фоне особенно выделя­ются глаза, сделанные из радужных переливчатых ра­кушек. Внутри помещения пустые и чистые, стены об­щественных домов увешаны коврами с красивым узо­ром. Их плетут из знаменитого новозеландского льна Phormium Тепах, который на протяжении веков удов­летворял все потребности маорийцев в текстиле. Из льняного волокна плели все от юбок до ковров, а также вили веревки.

Посреди большого зала с верхним светом стоят длин­ные и узкие каноэ, все их линии как бы подчеркивают порыв. Именно на таких каноэ маорийцы прибыли на Новую Зеландию. Высоко изогнутый штевень и корма тоже покрыты тонкой, как кружево, резьбой, но если дома и скульптуры красились в красный цвет, то каноэ только в черный. Так они вызывают у посетителей по­чтение, напоминая тонко обработанное черное дерево.

Со стен на посетителей смотрят, синевато-зелеными асимметричными глазами мифологические фигуры, среди них приносящий счастье Тики со склоненной на­бок головой. Согласно маорийским верованиям, Тики был первый человек на земле.

У маорийских скульптур вообще непропорционально большие головы. Видимо, не без причин. По маорийскому верованию живой дух mauri ora обитает в голове. Кроме того, человека в его истинных пропорциях мо­гло создать только высшее существо, отсюда сознатель­ная деформация в рукотворных резных фигурах.

Сле­дует отметить, что маорийцам было уже известно вы­сшее существо Ио, предшественник единого бога.

С культом головы связан один мрачный факт из ново­зеландской и маорийской истории. Маорийцы владели искусством препарирования голов умерших родственни­ков, которые можно было долгое время хранить дома как дорогую память. Возможно, это им в какой-то мере заменяло скульптуру, ибо маорийцы не знали ваяльного мастерства. Этим древним обычаем стали злоупотреб­лять авантюристы из белых людей, появившиеся на островах в начале XIX века. Среди них было много раз­ных проходимцев, с которыми у первых мирных посе­ленцев Тем или иным способом, покупая, выманивая или во­руя, эти люди заполучали препарированные головы маорийцев, вывозили их в Сидней и принимались тор­говать экзотической редкостью. А поскольку цена повы­шалась в зависимости от степени художественности та­туировки, то наиболее энергичные торговцы стали ску­пать в Новой Зеландии головы еще живых людей, кото­рые по истечении срока должны были от оных отка­заться. Кое-кому удавалось заключать сделки с маорийскими вождями, и те на заказ особенно богато татуиро­вали своих рабов, чтобы потом убить и продать их пре­парированные головы.

Нужно иметь в виду, что оконча­тельная татуировка покрывает лицо маорийского воина сплошными узорами из тонких зеленых линий, между которыми не увидишь живой кожи. Зачастую это осу­ществлялось в течение всей жизни, начиная с 20 лет, потому что за один сеанс нельзя сделать больше, чем два-три надреза, после чего нужно выждать, пока кожа заживет и зарубцуется.

Отвратительная торговля приняла такие размеры, что на сиднейском рынке произошло перенасыщение това­ром и снижение цен. Если вначале за обработанную го­лову маорийца давали в среднем 20 фунтов, то через не­которое время, благодаря растущему предложению, цена снизилась до 2-3 фунтов. Когда дело зашло слишком далеко, Дарлинг, губернатор Нового Южного Уэльса, в 1831 году запретил торговлю головами, пригрозив штра­фом в размере 40 фунтов.

Кроме большого зала с каноэ и носящими название waka общественными домами в музее имеется целый ряд других залов поменьше. Там находится примитив­ная утварь маорийцев, например нефритовые боевые палицы; плащи, будничные сделаны изо льна или из прочных листьев капустного дерева, праздничные из собачьей шкуры и птичьих перьев. В витринах выстав­лены основные продукты питания маорийцев до при­хода европейцев - сладкий картофель, сморщенные клубни ямса и таро, выращиваемые на крошечных уча­стках земли, плоды и семена, которые собирали в лесу. Маорийцы были в основном собирателями, промысло­вые животные здесь не водились, и испытать силу своих рук они могли только на копье и остроге.

В очень большом застекленном шкафу стоит велича­вая птица моа. Она напоминает эму, увеличенную раза в три. Кстати, этот музейный экземпляр и сделан из перьев эму. Между его ног может спокойно, не приги­баясь, пройти взрослый человек. В шкафу с имитацией прибрежного пейзажа выставлены окаменелости со сле­дами этой птицы, найденные где то в песчанике. Три пальца моа расположены под прямым углом друг к другу, как у эму. Размер ноги у этой птички наверняка пятьдесят пятый.

В зале Океании плывут в никуда настоящие каноэ. Легкие с балансиром в виде бруска парусники с Соломо­новых островов, более тяжелые рыболовные катамараны с Тонга у каждого каноэ своя особенность, обусловлен­ная местным материалом или привычками мастера, но все они собраны, связаны и сшиты удивительно просто, без единого гвоздя, на мачтах - паруса, сотканные вручную. Древесина под воздействием солнца и океан­ской соли посерела, узлы и крепления стерлись. Здесь можно увидеть собственными глазами, как человек при помощи двух кусков дерева способен держаться на по­верхности самого большого в мире океана, добывать себе пропитание, не становясь при этом добычей акул, и открывать вдобавок ко всему далекие острова. Евро­пейцу, прирожденному сухопутному жителю, все это кажется просто немыслимым.

Человека в значительной степени создает жизнен­ная среда. Накапливая из поколения в поколение опыт, он становится изощреннее в своих действиях. Особенно в том, от чего зависит само его существова­ние.

Мы боимся воды даже в случае, если родились в прибрежной деревне. Мы не срослись с водой. Чего не скажешь про полинезийца. Иначе как бы он мог спо­койно отдать себя на волю исполинских валов, имея под собой всего лишь два-три куска дерева.

Нам это кажется столь же сверхъестественным, как жителю какого-нибудь отдаленного острова уличное движение современного города. Все эти ошалело мча­щиеся стада машин, конечно же, гораздо опаснее ес­тественного волнения океана, которое опытный море­плаватель способен предугадать.

Мир полинезийца находится в большем соответст­вии с положением вещей на поверхности земного шара. Главным элементом его мира является вода, куда заброшена в виде островов горсточка земли. Мы нее в своей сухопутной гордыне забываем порой, что земной тверди на нашей планете отведено только чуть больше четверти поверхности земли.

Если взглянуть с какого-нибудь высокого холма в Ок­ленде на север, то видно, как искромсана заливами и проливами земля. И может быть, именно поэтому оста­ется такое ощущение, будто стоит, лишь пройти, немного вперед от узкой полоски тверди между заливами Хау-раки и Манукау - и вот она, оконечность Северного острова, за которой начинается большая вода. Это впе­чатление обманчиво. Гористый, изрезанный заливами полуостров к северо-западу от города тянется еще доб­рых 350 километров и только потом заканчивается сто­километровой косой между Тасмановым морем и Тихим океаном, оконечность которой называется мысом Рейн-га.

Это примечательное место. Мыс Рейнга - крайняя северная точка Новой Зеландии, далее начинается По­линезия. Справа мыс омывается тихоокеанским заливом Духов, слева - девяностомильным заливом Тасманова моря. Острым горбом поднимается мыс над океаном, темно-зеленным у берега и иссиня-фиолетовым вдали, крутые склоны мыса покрыты кустарником и высокими луговыми травами. Здесь всегда ветрено. Крошечный белый маяк, на оконечности мыса единственный при­знак того, что на свете вообще существуют люди. Мыс Рейнга в маорийских верованиях занимает осо­бое место.

Хотя у маорийцев до последних времен отсутствовала писаная история, свои родословные и былины о собы­тиях давно минувших дней они изустно передавали от поколения к поколению. По крайней мере, из песен из­вестно о прибытии «большого флота» в XIV веке - большом переселении народов. По мнению некоторых ученых, это переселение могло продолжаться в течение целого столетия. Есть предположение, что оно не пре­кращалось и позднее. Как бы там ни было, но маорийцы считают себя пришельцами на Новой Зеландии. Они даже по-своему приросли к этой земле, все-таки она их кормила и давала пристанище, хотя они и не считают ее исконной родиной, а лишь предназначенным им оби­талищем. Душа маори не совсем привязана к ней. Поэтому маорийские верования утверждают, что после смерти их души переселяются на родину в Гавайки.

Это переселение проходит через мыс Рейнга. Души усопших снова обретают знание, где находится их ис­конная земля, живые этого не помнят. Души умерших маорийцев останавливаются в последний раз на север­ной оконечности земли Длинного Белого Облака. Лицом к лицу с бескрайним океаном, перед тем, как улететь отсюда навеки. На память о себе они завязывают вет­рами узелки в высокой траве мыса Рейнга.

Поэтому океанский залив по правую руку мыса и но­сит название залива Духов.

Помимо того, что Окленд - самый большой город Новой Зеландии, он еще и самый интерна­циональный на этой земле, отличающейся довольно однородным англосаксонским населением. Большая часть послевоенных европейских иммигрантов, разных национальностей сосредоточивалась в поисках пропита­ния в промышленно развивающемся Окленде и его ок­рестностях. К примеру, в поселках вокруг Окленда про­живает много виноградарей и виноделов из Далмации.

Эта особенность обратила на себя внимание и на вечере местного отделения общества дружбы, куда нас столь официально пригласили. Не успели мы повесить пальто на вешалки, как вокруг нас сразу собралось весьма многонациональное общество. Господин Педерсен ска­зал, что он двадцать пять лет тому назад приехал сюда из Дании, и поинтересовался, как сейчас идут дела на Балтике. От стойки бара, составленной из двух столов, к нам идет с бокалом в руке бодрый восьмидесятилет­ний латыш по фамилии Фрейманис или Трейманис его произношение со временем утратило отчетливость и начинает с ходу рассказывать свою историю, оставляя такое впечатление, будто он ее рассказывает каждому новому человеку, оказавшемуся под рукой.

«Они хотели меня в Ригу отправить, обещали сде­лать генералом, только приезжай... Я послал их по­дальше, что проку мне в их генерале, все равно спра­ведливости нет, взял и уехал вместо этого в Америку. Там я вкалывал, как следует, накопил деньжат, но по­том мне и там не понравилось, а чего там нравиться, если справедливости нет. Приехал сюда, вот и засиделся здесь, годы уже не те... А они все свое, приезжай да приезжай в Ригу, они меня генералом сделают!»

Постепенно после наводящих вопросов удалось выяс­нить, что речь идет о давней истории двадцатых годов, но, ни ее начала, ни конца рассказчик сам толком не помнит.

С большим трудом удается подсунуть разговорчивому латышу нового слушателя, чтобы хоть немного огля­деться да пообщаться. Следующим собеседником стано­вится интеллигентного вида человек средних лет в ко­ричневом бархатном пиджаке. Его зовут Эдди Мейерс, он голландец и уже четверть века живет в Новой Зе­ландии и преподает русский язык в колледже Ранги-тото. Правда, сообщая это, он несколько смущается и сразу добавляет, что он еще с трудом разговаривает по-русски, но с чтением дела обстоят гораздо лучше.

На следующий вечер сидим у Мейерса дома в север­ной части Окленда. После того, как младшая дочь Лейда пожелала нам спокойной ночи и ушла спать, мы за ста­каном шерри узнаем его не совсем обычную, но весьма типичную для последних десятилетий историю.

Мейерс выходец из богатой и строго религиозной се­мьи. Во время войны и оккупации он жил в основном в Голландии, и только в самом ее конце попал в Герма­нию в лагерь принудительного труда. После окончания войны и возвращения домой Мейерса призвали на воен­ную службу, определили в офицерскую школу и ново­испеченным лейтенантом отправили в Индонезию, где в то время шла колониальная война. Три года войны в джунглях со всеми ее ужасами и дикостью оставили в нем глубокий след. Он покинул службу, но домой, в лоно семьи не вернулся, порвал связи со своей старой родиной и эмигрировал в Новую Зеландию.

Несколько лет назад мы с женой ездили в Евро­пу, поведал он с грустной усмешкой. Погостили немного и у моей семьи, но вскоре уехали. Моя жена настоящая киви, ей их образ жизни показался чужим и нелепым. Ну и к тому же родственники считают, что я красный, и смотрят на меня с ужасом. Ведь я преподаю русский язык! Киви - это ласкательное прозвище ново­зеландцев, происходящее от названия новозеландской национальной птицы.

Своего рода загадкой для Эдди Мейерса стал его старший брат, который живет и работает в Южно-Аф­риканской Республике. Он вроде бы предельно честный и глубоко верующий человек и в то же время он вполне сознательно поддерживает апартеид, как совершенно нормальное явление. Бог создал людей разными, значит, он желает, чтобы каждый жил по своему. Вера и ра­сизм вполне уживаются в нем.

Мейерсы с удовольствием и не без гордости показы­вают свой дом. Вообще в здешних краях это делают по первой же просьбе, а иногда и без малейшего намека. Каркасная конструкция деревянного дома позволяет до­страивать жилье по частям, как это здесь всюду при­нято. Когда родилась первая дочь, пристроили одну комнату, родилась вторая, пристроили еще комнатку. Сейчас небольшой участок полностью занят постройкой, только для гаража и осталось еще место, за оградой у соседей точно такой же дом, и у следующих соседей...

В маленьком кабинете на полках стоит систематизи­рованная литература о Советском Союзе и коробки с диапозитивами. На одной металлической коробке напи­саны названия всех трех прибалтийских республик. Эти материалы Мейерс использует как в преподавательской работе, так и по линии общества дружбы, выступая с докладами.

Интересно все-таки узнать, как получилось, что он начал изучать столь трудный и далекий язык, как рус­ский. Понемногу разговор становится доверительней, и хозяин дома посвящает нас в детали. В последний пе­риод фашистской оккупации, он вместе с большинством своих сверстников был вывезен из Голландии в Герма­нию на принудительные работы. Там многие парни за антифашистские выступления вскоре попали в концен­трационные лагеря. В конце войны, во время, ликвида­ции лагерей тяжело раненного Мейерса бросили в Чехословакии, он был все равно, что приговорен к смерти. Но его жизнь спасла старая русская женщина, лагерный врач. Этого он не забудет до конца дней своих.

Мейерс призывает гостей, то есть нас: пишите о нас критически! Он это делает настойчиво и неоднократно. Хотя сам считает, что лучше Новой Зеландии ничего нет на белом свете, разве что только сам рай. Это одна точка зрения, существуют и другие.

На том же вечере общества дружбы знакомимся с Дж. Джексоном, председателем Социалистической еди­ной партии (после раскола новозеландского коммуни­стического движении в шестидесятых годах эта партия, основанная в 1966 году, была единственной неуклонно следовавшей марксистской линии). При расставании он обещает прислать одну дельную книгу, чтобы мы могли поближе познакомиться с социальными условиями страны и их развитием. На следующий день портье пе­редает нам с наилучшими пожеланиями книгу доктора экономических наук У. Б. Сатча «Стремление к уверен­ности в Новой Зеландии», которая с первой и до послед­ней страницы посвящена борьбе народных масс за улуч­шение условий труда и социального обеспечения, начи­ная с основания колонии. Автор убедительно показы­вает, что весьма хваленая передовая система социаль­ного обеспечения на Новой Зеландии возникла отнюдь не сама собой и не по доброй воле правящих классов.

Кстати, один любопытный факт. Как раз в это время некоторые буржуазные газеты начали кампанию против доктора Сатча. Опираясь на показания платных осведо­мителей, они утверждали, что доктор якобы часто встречался с дипломатами «одной восточной страны» и намекали на то, будто он передавал при этом секретную информацию. А то зачем бы им встречаться? Доктор Сатч, высоко ценимый экономист, много лет проработал на ответственных постах в правительственном аппа­рате. Дело даже дошло до суда. Но оно провалилось, как все плохо подготовленные провокации. Суд за недо­статком улик вынужден был оправдать доктора Сатча.

Само по себе это не бог весть какое исключительное событие для внутренней политики и межпартийной борьбы в капиталистических странах, однако, оно лиш­ний раз показывает, с какими неприятностями прихо­дится сталкиваться людям критического склада ума, придерживающимся левых взглядов и имеющим при этом смелость высказывать свое мнение публично в пе­чати.

Новозеландскую систему социального обеспечения в течение долгих лет считали одной из самых передовых в капиталистическом мире. Здесь уже с 1877 года вве­дено всеобщее бесплатное начальное обучение, начиная с 1893 года, действует всеобщее избирательное право, в том числе и для женщин.

С мая 1940 года для престаре­лых людей в возрасте 65 лет назначается единая пен­сия, и наконец, восьмичасовой рабочий день, который был установлен практически с самого начала нашего века.




Форма обратной связи клиента

Для заполнения формы Вам необходимо зарегистрироваться на сайте

Остаемся на связи!

Эл. почта: newzelandbox@gmail.com

Телефон: +64 22 699 12 35